Эссе поэта, эссеиста и переводчика из Азербайджана Ниджата Мамедова «Струение» в переводе на английский вызвало большой интерес у составителей престижной международной антологии Best European Fiction 2016.
Как сообщает Axar.az, работа азербайджанца впервые вошла в антологию, изданную столь самобытным издательством как Dalkey Archive Press (США; Ирландия; Англия), специализирующимся на публикации и переиздании маргинальных и авангардных работ со значительным креном в модерн и постмодерн.
Составитель антологии, помощник редактора Dalkey Archive Press Натаниэль Дэвис – доктор сравнительного литературоведения в Университете штата Пенсильвания, высоко оценил произведение как невероятный вид экспериментальной философской стихопрозы в традициях Гертруды Стайн, Роберта Крили, или Аркадия Драгомощенко.
Предлагаем вниманию читателей стихи ставшего в одночасье мировой знаменитостью молодого поэта из Азербайджана:
Ларисе Дабиже
Не падает чашка, чтоб на два осколка
разбить тишину меж собой и собой. Движется лишний
испуг балконного голубя после чтения вещи
бильского безумца, который со временем принял другие формы.
Деревья внизу тоже никнут к иным названьям – идет дождь (как
растягивание ударной гласной в твоем имени через
три недели и море. Так гладят на расстоянии, входя в
состояние.) и дождь собирается идти весь день.
Значит, пить чай, курить, вспоминать
смеющийся пепел цветка и карее солнце
в крыльях мертвой пчелы. Чашка продолжает не падать.
Смотреть на тебя
пока ты смотришь на вершину заснеженных гор
сквозь свое ташкентское отражение.
Вращение. Прекращение.
***
Шамшаду Абдуллаеву
Закат. Гилавар и дрожь базилика. У низкой стены
смуглый старик перебирает четки. Он
отличается лишь эфемерным именем от смерти. В нем,
в его небритом молчании звучит трехголосие: смех первой женщины,
последние слова бродяги из Шарлевиля и гул крови,
гул медленной крови, гул медленной ровной крови.
К нему приближаются двое сутулых мужчин, наверно, закурить.
Потом все трое уходят.
Улица пахнет пылью и детской беготней
(возможно, это чужая фраза) в теле объявленного ветра –
зигзаг в зигзаге; и все еще пульсирует минута,
когда старик был наедине с собой.
Блатная окраина (тут для предотвращения инерции
требуется какой-то иной, несуществующий знак
препинания, замененный самим
этим предложением), тебе бы понравилось.
***
Саиду Гани
Потом другое/другие. Листья хартута,
скорбноволосые девушки (они в сговоре с собственной смуглостью?).
Облака и безразличие, хотя Оно
распахивает внезапно объятия,
и индевеет лицо, будто прикасаешься к собственной слабости,
оставаясь при этом суровым.
Почему-то строки из письма: «с завтрашнего дня объявлена
забастовка почтовых служащих».
Облака, вероятно, чтоб избегать симметрии, но
обретать ноль, жаждущий принять разные оттенки.
Шорох листвы; словно слышится твой чаемый голос: все эти деревья,
эти страшные черты подобны птичьим следам в южном небе,
когда вслушиваешься ртом в раковину молчания.
(Имя – место очередного схождения.)
За нашими реками одно сплошное море,
внутри которого море
внутри моря.
***
Извлечения из влечения к J.B.
впадают реки в океан
огромность чью не исчерпает взгляд
в нем плавает в покое мир
Аязу Гамбарли
***
Памяти Софико Чиаурели
Чертежи облаков, шепот дождя близко.
На веранде, курю.
Мнится: «раскроен как книга».
Да, те незабвенные кадры, когда
крыша и ветер и мальчик,
потом взгляд к раковине, потом – к груди,
типа «вижу, значит живу».
Северо-западный здесь
(ни цапли, ни сокола), странствует
в листьях. Дождь наполнит колодец.
Колодец напоит дождь.
Мальчиком женщины из села
водили на кладбище «вылить переполох»
к могиле святого (забит до смерти).
Теперь ни женщин, ни страха.
Закуриваю следующую.
***
Памяти Дж.С., моего деда
Ты закрываешь глаза, позволяя миру отдохнуть от яда
человеческого взгляда,
становясь разгадкой сна,
от которого нет пробуждения.
Утрата в 11:30 утра и птица парит в небе – пернатый крест;
ни спуска, ни восхождения.
У постели читают строго Йасин
и душа покидает тело, как пламя спичку.
Смерть – это когда ты повсюду
(я ставлю тире, вычитывая из вычитания
весь сок объяснения).
Смерть – циферблат без стрелок и цифр,
пустая глазница Вселенной, солнечный шифр.
Смерть – это писать о ветре, читающем листву,
которая переводит воздух.
Ветвление длится даже сейчас, как и прежде,
когда ты давал деревьям в своем саду
напиться вдоволь воды из колодца.
Теперь ты стал космосом, стал корнями,
будучи ими всегда.
***
Ульви Данну
«Думал, спущусь на одну ступень и стану
ближе к цели. Так я спустился с вершины гор
в поисках того, кто примирит меня с собой.
Шел я долго, терпя голод, жажду и зной,
подошвы целовались с землёй,
оставил за спиной города,
росла и росла моя борода,
отросла борода и спутались волосы,
я стал песчинкой в бархане в ожидании Голоса».
…………………………………………………………………………………
«Смой с себя следы странствий,
сядь в тени дерева, назови свое имя, преломи со мной хлеб,
выпей студеной воды и съешь шесть фиников.
Видишь, вокруг пустыня?
Одна лишь пустыня вокруг и значит,
Спрашиваемый сведущ не более Спрашивающего.
Но прислушайся и ты непременно услышишь
тёмное воркование крови
от опрокинутого в первобытность крика до молчаливой молитвы».
***
Теймуру Маликову
Вначале не было имен и всякий был всем.
Затем вопль заполнил цезуру в биении пульса всего бытия.
Вопль заполнил нутро мира.
И было утро мира.
Но Ты состоял из темноты
и голоса. Я – из праха и страха.
Под долгой синевой вечернего неба
я внимательно разглядывал пейзаж, надеясь
отыскать в этой пустоте хоть какой-то знак:
искры костра, угасшее солнце, гул океана.
Рот – первая рана –
сдерживал крик и крик стал словом,
слово стало кровью и кровом
и так я познал Имя Твое.
Теперь настала ночь мира,
но не устанут уста
повторять перво-Имя,
которое сейчас не помнят даже словари.
Сотвори меня заново,
отвори мне сердце и в нем гори!
***
Анару Мамедову
Уже не собрать всей пыли…
Мои глаза и пальцы остыли.
Тебя больше в этой пыли, чем в мечети,
Тебя не поймать ни в какие сети.
Лишь сумасшедшие, птицы и дети
водят знакомство с Тобой.
Разве я убежал слишком далеко, чтобы вернуться домой?
Укрой мое сердце чьей-то рукой,
неважно чьей, ничего что человечьей.
Говорят, это лечит.
Обрати в чет мой нечет.
Куда бы я ни обернулся – там
будешь только Ты да я сам.
Я молюсь и танцую в забвенье,
ибо слышу каждой пылинки пенье.
А Ты улыбаешься из каждых прорех
и эта улыбка отменяет грех.
Я вращаюсь, вращаюсь! Всё вокруг свято!
Улыбнуться хочу в ответ, но нет. Уже снято.
***
для Л.М.
Сумасшедше красивая, но сумасшедшая девочка.
Моя милая мягкая полуцелочка.
Мы вышли друг на друга без труда,
без лишних вопросов «кто ты?», «откуда?», «куда?»,
так как вселенная работает по принципу голограммы,
чтобы я мог целовать голые граммы
твоих сосков, ушных мочек и прочих точек,
чтобы ты рожала мне мрачных принцесс, непонятных дочек,
которые будут расстреливать своих кукол,
уткнув их передом в паутинный угол.
Нас проблеснуло, мы отшвырнули личины.
Мы попрали законы следствий, причины.
Мало ли, много ли могу тебе дать?
Только любовь, стряпню да кровать.
Тотально честная потеряшка!
Жмешься ко мне точно к бомжу дворняжка.
Спи спокойно, моя странная девочка, спи.
Я снимаю пред тобою очки.
Семь шагов в северном направлении
Азеру Эфенди
Сегодня снилось, что я послушник в храме, настоятелем которого был Геннадий Айги. Истоки, несомненно, следует искать в «Истории глаза». Плоть, плоть…и небеса открыты! Как осуществляется проект «тела без органов» в мусульманском шариате? …отрубите ей голову… Иные нейронные связи. Как мне стало горько, когда ты, королева моих губ, сказала: «В этой квартире всё искусственное». Холодно. Значит, греться вином и женщиной, а при их отсутствии – мыслями о Греции. Алиса больше не живет в городах; жизнь как тезаурус; дети – поводыри наши. Они лежат обнаженными, тесно обнявшись, и совершенно не помышляют о «слиянии». Это как читать стихи в твой (в «твой навеки» подсказывает Word) циклопический пупок. Все мы, в той или иной мере, страдаем воспоминаниями. Какой же он кретин… Можем ли мы утверждать, что иудаизм и дзэн составляют бинарную оппозицию и что фарисеи были, по сути, первыми деконструктивистами, и можем ли мы выслушать весь Коран как один большой коан? Нож/bıçaq – нога/bacaq. Да-да, он добрый христианин, раненый целитель. Как мне перевести твои слова благодарности? Я дошла до себя? Я настигла себя? Я себя обрела? Эти квартиры после безыскусной любви всегда пахнут соком двух тел и табачным дымом. Частица проскакивает на одном витке спирали, затем появляется на другом, она та же самая, но в то же время другая. То есть, речь идет о deveran, воронке, vortex. Язык врет правду, искомое же, вероятно, скрывается за вращающимися вратами. Дожил до двадцати девяти, многое, наверно, знаешь, падла. Иди трахайся со своими книжками… Но с какой именно? С той, что ты выкрала для меня из островной библиотеки, снабдив надписью «SAGAPO У тебя ему будет лучше»? Не забыть и улыбку похожую на непрекращающиеся волны моря, увидеть которое мечтают герои многочисленных французских фильмов. Are you talking with me?! Три авраамические религии плюс буддизм образуют принцип кватерности, где один элемент, в данном случае буддхадхарма, совершенно инаков по своей векторной направленности; интеграция подобного элемента в сознание, по мнению автора «Воспоминаний, сновидений, размышлений», одна из главных задач процесса индивидуации. Развилка задает ложное движение. В этой картине все с приветом. Мило побеседовать с трехлетней малышкой на берегу о расставании с Наргиз (уже не спросишь «Кого ты больше хочешь, мальчика или девочку?»), потом вернуться в гостиничный номер и пустить себе пулю в лоб. Зеркало вод не лжет… Писать – значит, кроме всего прочего, заниматься йогой, в том смысле, что связывать, связывать воедино разные голоса, всевозможные отклики, а также «данное чужое место с другими чужими местами в мире» (Грегори Бейтсон). Холодно, денег на вино не хватает, тем более их не хватает на девушек. Мысли о Греции отсутствуют. Нужно включить печку… «И души что свечи, зажигающиеся друг от друга». Затем – угасание.
